Неточные совпадения
Он скорее допускал тут одну только тупую тягость
инстинкта, которую не ему было порвать и через которую он опять-таки был не в
силах перешагнуть (за слабостию и ничтожностию).
Связь между всеми
силами природы и так чувствуется
инстинктом…
Попробуем признать рабочую
силу не идеальною рабочею
силой, а русским мужиком с его
инстинктами и будем устраивать сообразно с этим хозяйство.
— Окруженная стихией зоологических
инстинктов народа, интеллигенция должна вырабатывать не политические теории, которые никогда и ничего не изменяли и не могут изменить, а психическую
силу, которая могла бы регулировать сопротивление вполне естественного анархизма народных масс дисциплине государства.
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности в процессе творчества истории», — критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь с Спенсером, что «из свинцовых
инстинктов не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали
силы и таланты свои на «самопознании», на вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время — не время широких задач».
— А наш общий знакомый Поярков находит, что богатенькие юноши марксуют по
силе интуитивной классовой предусмотрительности, чувствуя, что как ни вертись, а социальная катастрофа — неизбежна. Однако
инстинкт самосохранения понуждает вертеться.
— Это, очевидно, местный покровитель искусств и наук. Там какой-то рыжий человек читал нечто вроде лекции «Об
инстинктах познания», кажется? Нет, «О третьем
инстинкте», но это именно
инстинкт познания. Я — невежда в философии, но — мне понравилось: он доказывал, что познание такая же
сила, как любовь и голод. Я никогда не слышала этого… в такой форме.
— Загадочных людей — нет, — их выдумывают писатели для того, чтоб позабавить вас. «Любовь и голод правят миром», и мы все выполняем повеления этих двух основных
сил. Искусство пытается прикрасить зоологические требования
инстинкта пола, наука помогает удовлетворять запросы желудка, вот и — все.
Из
инстинкта самосохранения русский народ привык подчиняться внешней
силе, чтобы она не раздавила его, но внутренно он считает состояние
силы не высшим, а низшим состоянием.
Он это видел, гордился своим успехом в ее любви, и тут же падал, сознаваясь, что, как он ни бился развивать Веру, давать ей свой свет, но кто-то другой, ее вера, по ее словам, да какой-то поп из молодых, да Райский с своей поэзией, да бабушка с моралью, а еще более — свои глаза, свой слух, тонкое чутье и женские
инстинкты, потом воля — поддерживали ее
силу и давали ей оружие против его правды, и окрашивали старую, обыкновенную жизнь и правду в такие здоровые цвета, перед которыми казалась и бледна, и пуста, и фальшива, и холодна — та правда и жизнь, какую он добывал себе из новых, казалось бы — свежих источников.
Русские крестьяне неохотно сажали картофель, как некогда крестьяне всей Европы, как будто
инстинкт говорил народу, что это дрянная пища, не дающая ни
сил, ни здоровья. Впрочем, у порядочных помещиков и во многих казенных деревнях «земляные яблоки» саживались гораздо прежде картофельного террора. Но русскому правительству то-то и противно, что делается само собою. Все надобно, чтоб делалось из-под палки, по флигельману, по темпам.
Практически он был выражением того
инстинкта силы, который чувствуют все могучие народы, когда чужие их задевают; потом это было торжественное чувство победы, гордое сознание данного отпора.
Я не был человеком с пониженным жизненным
инстинктом, у меня был сильный жизненный
инстинкт, была напряженность жизненной
силы, иногда переливающей через край.
Этот бунтарь, отрешенный, еретик из
инстинкта и гордости таков, что он добивается власти, будучи не в
силах переносить над собой опеку.
Воинская этика вырабатывала всегда
силу характера, противилась изнеженности и размягчению мужского типа, она сумела
инстинктам жестокости придать характер благородства.
И когда душа поворачивается к природе и людям с тираническими
инстинктами, когда она хочет лишь властвовать, а не жертвенно помогать и творчески преображать, она подчиняется одному из самых темных
инстинктов подсознательного и неизбежно подрывает свои творческие
силы, ибо творчество предполагает жертву и отдачу.
Так, в русской революции, в которой действуют страстные
силы подсознательных массовых
инстинктов, идейно господствует рационалистическая марксистская идеология, требующая абсолютного порядка и регуляции жизни.
Инстинкт в нравственной жизни человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от человека архаического, в нем говорит древний ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней
силе человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии жизни.
Ибо тупец, в деле защиты
инстинктов, обладает громадной
силой инициативы и никогда ни перед чем не отступает.
Дурные
инстинкты взяли такую
силу, что диффаматор почти фаталистически глубже и глубже погрязает в пучине.
Издали ее совсем трудно было отличить от беспорядочно нагроможденных камней, но
инстинкт подсказал набобу, что этот неясный силуэт принадлежал не камню, а живому существу, которое тянуло его к себе с неудержимой
силой.
Взойдемте же в этот неизбежный, необходимый дворец войны, и мы будем иметь случай наблюдать, каким образом самый упорный из наших
инстинктов, не теряя ничего из своей
силы, преобразовывается, подчиняясь различным требованиям исторических моментов».
Повторяю: я убежден, что честные люди не только пребудут честными, но и победят, и что на стороне человеконенавистничества останутся лишь люди, вконец раздавленные личными интересами. Я, впрочем, отнюдь не отрицаю ни
силы, ни законности личных интересов, но встречаются между ними столь низменные и даже столь подлые, что трудно найти почву, на которой можно было бы примириться с ними. Вот эти-то подлые
инстинкты и обладают человеконенавистниками.
Жизнью переполнена душа, жизнью пронизан весь мир вокруг — и непонятен странный вопрос: «для чего жизнь?» Только ужасающее разложение в человеке
инстинкта жизни делает возможным этот вопрос — бессмысленный и смешной при наличности
инстинкта жизни, не разрешимый при его отсутствии никакими
силами разума.
И Ницше крепко держится за эти редкие минуты, старается отрешиться от себя и заглушить мрачные похоронные песни, которые поет его увечная душа. Ей нельзя верить, нельзя позволить ей обмануть себя и его. «Я сделал свою волю к здоровью, свою волю к жизни своей философией, — рассказывает он. — Годы полного падения моей жизненной
силы и были теми, когда я перестал быть пессимистом:
инстинкт самосохранения воспретил мне философию нищеты и уныния».
Только по большому недоразумению можно относить Толстого к приверженцам этого «прекрасного зверя». Зверь одинок. Он полон
силы жизни, но познавательною интуицией своего
инстинкта соприкасается с миром только для ближайших, практических своих целей. Высшее, до чего он способен подняться, это — сознание единства со своими детенышами или, — у роевых и стадных животных, — до сознания единства со своей общиной. Живой мир в целом для животного чужд и нем, он для него — только среда, добыча или опасность.
Это судорожное цепляние за жизнь жизненно-бессильных душ очень легко смешать со здоровою
силою несокрушимого жизненного
инстинкта. В такую ошибку впадет Алеша Карамазов в беседе своей с братом Иваном.
Только в детях силен еще этот
инстинкт жизни, эта «свежая, молодая
сила жизни, какою везде кругом дышит природа».
Тем не менее эта осенняя красота эллинской трагедии слишком громко говорит о студеных ночах души, об увядающих
силах жизни, о замирающем жизненном
инстинкте.
Цельный, самим собою сильный
инстинкт жизни говорить так не может. Ему нет нужды «надувать себя», он верит в свои
силы, не рассчитывает их на определенный срок. Прежде же и главнее всего — для него вполне несомненна святая законность своего существования. Жизненный же
инстинкт, который сам стыдится себя, который сам спешит признать себя «подлым» и «неприличным», — это не жизненный
инстинкт, а только жалкий его обрывок. Он не способен осиять душу жизнью, — способен только ярко осветить ее умирание.
Одна из таких
сил —
инстинкт.
— A la bonne heure! [В добрый час! (фр.).] Эти женщины в своем роде артисты. Мне нечего распространяться, я вижу, что вы лучше меня вашим
инстинктом поняли, в чем их
сила.
Угадывая
инстинктом природу молодой страсти своего возлюбленного, Ольга Федотовна не решилась ни на какие прямые с ним откровенности. Она правильно сообразила, что этим она его не возьмет, и обратилась к хитрости, к
силе своих чар и своего кокетства.
Этот-то закон, подозреваемый мною, я и старалась угадать всеми
силами, всеми своими
инстинктами, возбужденными во мне почти каким-то чувством самосохранения.
Жгучая мысль об еде не дает покоя безазбучным; она день и ночь грызет их существование. Как добыть еду? — в этом весь вопрос. К счастию, есть штука, называемая безазбучным просвещением, которая ничего не требует, кроме цепких рук и хорошо развитых
инстинктов плотоядности, — вот в эту-то штуку они и вгрызаются всею
силою своих здоровых зубов…
— На Украине народ, пожалуй, более поэт в религии, — рассказывает Ромась, — а здесь, под верою в бога, я вижу только грубейшие
инстинкты страха и жадности. Такой, знаете, искренней любви к богу, восхищения красотою и
силой его — у здешних нет. Это, может быть, хорошо: легче освободятся от религии, она же — вреднейший предрассудок, скажу вам!
Понятно, что при такой степени возбуждения художественных
инстинктов всякое вмешательство
сил природы, мало-мальски не соответствующее заранее облюбованным результатам, кажется посягательством и служит поводом для мучений и проклятий.
Делатели «революции» обнаружили шпионские
инстинкты, свойственные дряхлеющей и разлагающейся
силе.
Черпая
силу во всеобщности, она становилась более могущественной, чем машины, орудия и порох; она лишала человека воли и ослепляла самый
инстинкт самосохранения; она расчищала вокруг него свободное пространство для удара, как в лесу очищают пространство вокруг дерева, которое должно срубить.
Нам важно уж и то, что под грудою [всякой дряни,] нанесенной с разных сторон на наше простонародье, мы в нем еще находим довольно жизненной
силы, чтобы хранить и заставлять пробиваться наружу добрые человеческие
инстинкты и здравые требования мысли.
Да и всегда бедность назойлива; спать, что ли, мешают их стоны голодные?» И переполненное горечью сердце внушает ему такие мысли, вызывает наружу такие
инстинкты, которых он сам испугался и отрекся бы в обыкновенном положении, но которые теперь, сами собою, неодолимо являются во всей своей
силе.
Вот этакие-то мысли, западая в человека и развиваясь в нем с чрезвычайною быстротою и
силою, при помощи его природных
инстинктов, — и губят всеобщую тишину и спокойствие в том идеальном общественном механизме, который так отрадно рисовался нам выше.
И жизнь с телеграфами, телефонами, электричеством, бомбами и аэропланами, и с ненавистью всех против всех, руководимая не каким-либо соединяющим людей духовным началом, а, напротив, разъединяющими всех животными
инстинктами, пользующимися для своего удовлетворения умственными
силами, становится всё безумнее и безумнее, всё бедственнее и бедственнее.
Он не говорил себе, например: «Этот человек теперь в
силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне 40 тысяч»; но человек в
силе встречался ему, и в ту же минуту
инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по
инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было.